Сергей Палий 
Финальная загадка

Сергей ПАЛИЙ
ФИНАЛЬНАЯ ЗАГАДКА

Мне всегда было интересно наблюдать за облаками сверху. Все‑таки определенная магия сквозит в этом процессе, льется, льется что‑то едва уловимое, растекается призрачными флюидами тайны.
Знаете, бывают ложные ощущения, словно вы переворачиваетесь с ног на голову. К примеру у меня такое каждый раз возникает, если я еду в лифте с зеркальном потолком. А когда смотришь с высоты на облака – наоборот. Будто бы опрокидывается само мироздание. Ведь часто привычное для нас в повседневной жизни приобретает неповторимый колорит, если посмотреть на это с другой стороны.
Всего лишь.
Горные цепи и впадины долин, спокойные озера и проворные водопады – весь фантастический снежно‑меловой пейзаж сейчас был подсвечен утренним солнцем. Какие только ассоциации не возникали, при взгляде в овальный иллюминатор «Боинга».
Облака сверху – это красиво…
– В Атланту?
Я повернул голову. Девушка внимательно, даже с хитроватым прищуром, разглядывала мой кейс, пристегнутый наручниками к правому запястью.
Стильная, не без харизмы. Строгий брючный костюм серого цвета, очки в дорогой оправе с едва заметным сиреневым отливом, с виду суровый, но в то же время какой‑то… задорный, что ли, изгиб обручального кольца на пальце. «В ней будто сквозит буква „с“, – подумал вдруг я. – В имени, наверняка, найдется одна‑две. Может, Светлана?..» Вслух спросил:
– Это вы мне?
– Вам, вам. – Она подняла взгляд. – Видно же, что вы из России. Либо бизнесмен, либо дипломат.
Вежливо улыбнувшись, я не без иронии произнес:
– Вы правы на половину. Я действительно из России. Но вот с профессией – промахнулись.
– Неужели, военный?
– Скромнее и без погон. Научный сотрудник одного вовсе не интересного НИИ.
– А в пристегнутом чемоданчике у вас учебники? – предположила она, улыбаясь все шире.
– Да, – уже суше ответил я.
– Не обижайтесь. Меня зовут Лариса. Я журналист. – Она протянула руку. Маникюр безупречен, кожа бархатистая. В имени – буква «с».
– Приятно. Михаил. – Я коротко пожал ее ладонь: ровно столько, сколько нужно было для делового знакомства. Может, лишь на самую малость дольше.
Вот ведь ведьмочка папараццная! За минуту меня разговорила. Старею, что ли?..

* * *

В аэропорту Атланты меня ожидал Боб – представитель принимающей стороны. Кажется, криптозоолог. Но на ближайшие две недели в круг его служебных обязанностей входили всего две. Обе исключительно дипломатические – холить и лелеять мою персону.
Светловолосый американец бодро хлопнул меня по плечу, осведомился, благополучно ли прошел полет и нахраписто затолкал в темный «Крайслер». Краем глаза я успел заметить, что Ларису никто не встречал, и она поймала такси. Ладно, прочь крамольные мысли о батистовых кружевах женского белья. Работать, работать, работать. Мне нужно привезти результаты, иначе – Еремин с меня скальп снимет саперной лопаткой. Профессор за научные командировки спрашивал строго. Тем более, я прилетел не на какие‑нибудь заплеванные курганы полуострова Крым, на коем археологи теперь друг у друга только что на головах не стояли, а в Джорджию, где недавно американские головоноги открыли территорию странных… изменений. Они назвали это место в скалистом каньоне неподалеку от столицы штата – «Парадокс». Янки всегда были склонны к лирическим мистификациям.
Всю дорогу до гостиницы Боб услаждал мой слух выученным во время последнего визита в Москву русским матом. Он так сиял после каждого произнесенного слова, словно эти сакральные термины давно стали национальной гордостью США.
Поселили меня в «Crowne Plaza Hotel Atlanta‑Ravinia». Четыре звезды, между прочим. 15 этажей, в холле – ресепшн, крытый стеклом атриум с водопадами и зимним садом, входы в рестораны и конференц‑залы. И даже сувенирный магазинчик.
Номер оказался уютным и просторным. Спальня с большой кроватью, тумбочками, секретером, креслами и гостиная с диваном, телевизором, журнальным столиком и письменным столищем. На кухонке обнаружились: микроволновка, небольшой холодильник, кофеварка и, главное – мини‑бар.
Забираясь под теплые струи воды в ванной, я сразу по аналогии вспомнил, как последний раз ездил в Иркутск. Места там, конечно, замечательные – тайга, Байкал и все такое. Но обслуживание – как и во всех наших гостиничных номерах за триста рублей. Из своего кармана я решил принципиально не платить и проклинал жадюгу Еремина за выделенные три с половиной сотни суточных, все те сорок минут, пока ожидал пьющую чай с брусничным вареньем дежурную по этажу. Поселили меня тогда в двухместном номере с тремя стульями и одним полковником старой закалки, который даже спал в армейском комбезе…
А тут – одних полотенец штук шесть, все разных размеров; даже стыдно подумать, какую часть тела полагается вытирать самым маленьким… Куча всяких мини‑шампуней, гелей для душа, лосьонов для тела, мыльниц и скрабов – всё с символикой отеля.
Я, удовлетворенно фыркая, обтерся мягким ароматным… ковром – ибо полотенцем это взлетное поле у меня язык просто не поворачивался назвать, – и высушил волосы феном. Американцы – умнички! Заботятся и о своем народе, и о гостях. Я даже согласен, чтобы эта забота была чрезмерной. Хрен бы с ней, лишь бы была.
О, кстати. Нужно будет умыкнуть с собой на благословенную Родину какую‑нибудь безделушку с логотипом гостиницы, говорят – это модно.
С Бобом мы договорились встретиться в два часа, поэтому у меня осталось свободное время. Вообще‑то нужно было извлечь из кейса ноутбук, распечатки различного рода анализов воздуха, почвы и воды, пробы которых были собраны на территориях, граничащих с «Парадоксом», и еще разок тщательно изучить всю эту галиматью. Но я что, не человек? Мне же выгул необходим…
Выбравшись на улицу, прошелся по тротуару до поворота, повертелся возле светофора. Глянул на указатель – «Ashwood‑Danwoody Road». Движение здесь было не особо плотное – отель находился не в самом центре Атланты. Патрульные полицейские, проезжавшие на «Форде» с длинными проблесковыми маячками на крыше, внимательно оглядели меня и пристегнутый к руке чемоданчик, но все‑таки не остановились. Ну Еремин, ну шпион фигов! Мне даже самому смешно стало. Зачем кому‑то могут понадобиться научные записи? Да в этих цифрах и загогулинах обыкновенный человек разве что тест на дальтонизм распознает. И секретного в них вроде бы ничего нет. Ну Еремин…
Дойдя до следующего светофора, снова тупо повертелся. Тихо вокруг, деревья кое‑где насажены, между ними виднеются высокие и не очень здания, редкие прохожие спешат куда‑то, не обращая на меня ровно никакого внимания – страна‑мечта. Скучно как‑то без пьяного и обкуренного быдла. Неспортивно.
Я вернулся в отель и честно попытался запустить ноут. Как только на мониторе появилась заставка «Винды», вырубил питание. Оштрафовать могут – операционка‑то нелицензионная…
Рассмеялся. Вот как изощренно может человек оправдать собственную лень. Просто мастерски. Подошел к окну, пощупал двумя пальцами материал тюля и поймал себя на мысли о женском нижнем белье. Фрейд и Еремин, я вас терпеть не могу! Зигмунда за его вездесущий психоанализ, а Максима Александровича… так… за компанию.
И впрямь – скучно.
Стук в дверь застал меня за возлежанием на кровати и осторожным ощупыванием назревающей на затылке лысины, в факт появления которой так не хотелось верить.
– Come in.
Сияющая физиономия Боба, казалось, бросила отблески на люстру и графин с водой. Ученый был облачен в камуфляжный тренировочный костюм, на ногах плотно сидели легкие кроссовки.
– Уже можно ехать, – выговорил он, коверкая каждый второй звук.
– Иду, – ответил я, натягивая ветровку с вышитой эмблемой нашего НИИ на спине.
Темный «Крайслер» смиренно ждал нас на парковке.
– Много странного около там, не… э‑э… удивляться, – в очередной раз блеснул русским Боб, выводя машину на шоссе. – Техника странно работать. Э‑э… совсем не работать. Человек странно мыслить. По‑разному.
Я кивнул. Меня, разумеется, предварительно ознакомили с уже изученными особенностями территории. Вообще открыли ее несколько необычно для аномальных зон – как правило, подобные изменения первыми засекают сейсмологи или спутниковые средства обнаружения. А тут… Примерно полгода тому назад в этом месте, конечно, случилось небольшое землетрясение – после которого, собственно, и возник каньон, о котором в дальнейшем пойдет речь, – но о нем вскоре уже забыли…
Территория же напомнила. В начале прошлого месяца в Атланту стали захаживать фермеры и жители окрестных городков, утверждающие, что видели странные узоры в горах по дороге на Мейкон. Причем один говорил, что они похожи на роспись на фарфоре, другой заявлял, что все это – враки, и, на самом деле, узоры напоминают разлинованный лист тетради, а кто‑то вообще настаивал на версии древних иероглифов. Сходились они лишь в описании ужасной грозы возле каньона.
Сначала, естественно, попытались провести разведку со спутников. Но этот вариант не сработал: над зоной, о которой единогласно говорили очевидцы, все время была облачность, притом отчасти ионизированная. По кругу действительно наблюдался довольно сильный циклон, но метеорологи заявили, что такое нередко встречается по всему миру. Геомагнитной активности, выходящей за пределы нормы, на той территории не наблюдалось, сейсмической тоже, радиоактивный фон был обычным – словом место это ничем не отличалось от сотен и тысяч других, кроме разве что не сосем характерного для штата рельефа, но напуганные люди продолжали являться в полицию и к властям. В конце концов, властные структуры вынуждены были послать специальную комиссию в сопровождении военных, потому что по городу и окрестностям уже поползли бредовые слухи о вторжении инопланетян.
Вертолет с первой группой благополучно достиг заданных координат и… связь с ним прервалась. Вояки засуетились. Вскоре в штабе раздался звонок, и чудом выживший офицер сообщил, что геликоптер сначала попал в сильнейшую грозу, которая кончилась также внезапно, как и началась, и через некоторое время, приблизившись к каньону на расстояние около пяти миль, рухнул камнем. Отказали все приборы, а пилот в считанные секунды сошел с ума и направил машину в ближайший холм.
Вот тут уже вокруг объекта, и всего с ним связанного, соорудили ореол секретности, и немедленно направили группы быстрого реагирования, чтобы оцепить территорию и эвакуировать население.
Подразделение морпехов попыталось проникнуть в каньон. Но и у них не все прошло гладко. Бронетранспортер и военный джип «Хаммер», опять же проскочив завесу ливня, заглохли в четырех с половиной милях от границы зоны. Получив приказ, отправляться дальше пешком, солдаты продолжили движение вглубь территории. Через восемь минут связь с ними прервалась. Вернулось подразделение лишь спустя несколько часов; пехотинцы были самое меньшее – озадачены.
Опытный капрал, козырнув, доложил начальству, что отказали все электронные, радио и механические приборы. Рация вырубилась первой, за ней дозиметры, а под конец еще и армейские автоматические винтовки взбесились, заставив солдат – далеко не новобранцев – запаниковать. Магазины отстегивались, предохранители нагло вставали в положение «no fire», а затворы сами по себе передергивались, выщелкивая патроны из стволов. Только жесткий приказ заставил солдат двигаться дальше, закинув за плечи бесполезное оружие. Но дальше‑то как раз ничего и не произошло. Абсолютно. Они прибыли в нужное место. Осмотрели плато, скалы и не обнаружили практически ничего странного. Разве что пару пещер с непонятными «сквозняками» и два причудливых озерца, в которых вода была не жидкой, а стекловидной, похожей на хорошо приготовленное прозрачное желе.
После этого на территорию «Парадокс» стали снаряжать научные экспедиции. Американские ученые десятками тащились туда. Но исследования, бесспорно, затрудняла невозможность применения абсолютно никаких приборов – даже записи приходилось вести перьями, потому как шарики из авторучек дерзко выпадали за несколько миль до каньона, а гель самовольно превращался в твердое вещество. К тому же некоторые специалисты в прямом смысле слова сходили с ума. И было от чего. Ведь на территории объекта с людьми происходили подчас очень удивительные вещи. Многие утверждали, что на скалах там действительно есть узоры, и снова для каждого они были разными. Если же несколько человек собирались в каньоне рядом, то с ними начинали твориться совсем уж жуткие вещи. К примеру, однажды санитары увезли шестерых ученых враз с диагнозом маниакальная шизофрения. Их, как говорят, до сих пор мучают какие‑то ужасные коллективные галлюцинации.
В общем, место это оказалось на редкость загадочным даже для экстрапрагматичных визирей науки. И после месяца мытарств обнаружилось, что результат исследований – ноль. Плюс двенадцать новоявленных мрачных психов. Проще говоря, ученым США не удалось выяснить никаких закономерностей в «поведении каньона». Также совершенно неясны были причины возникновения тех или иных явлений: как в техническом аспекте, так и в морально‑психическом. Полная безнадега. Опасности территория серьезной не представляла, ну свихнулись несколько головоногов, и господь с ними – сами виноваты. Поэтому Америка, поддерживая свой международный имидж хранительницы планеты, сделала очередной благодушный жест: несколько дней назад Правительство США сняло все грифы секретности с объекта «Парадокс», обнародовало скудные результаты экспедиций и позволило отправить в каньон по одному ученому от каждой страны. Следствия этого заявления оказались для Штатов еще менее утешительными, чем собственные научные провалы: практически все научные сообщества не восприняли «очередную псевдопаранормальную байку» всерьез. Еще больше пафоса пробилось в этой информации, когда выяснилось, что янки снова готовятся устроить «air‑strike» Ираку. В конце концов, этакий слишком размашистый жест многие истолковали как чистой воды политический ход.
Насколько мне было известно, проявили интерес и послали своих ученых лишь около двух десятков стран. В том числе и Россия в лице профессора Еремина – амбициозного и педантичного директора одного вовсе не интересного для широкой публики НИИ. Но мне это нравилось, тема была необычной, тем более, что в Америке я ни разу до этого не был, и с моей зарплатой вряд ли когда‑нибудь удосужился бы этот пробел в кругозоре исправить. А так – представился шанс. Надеюсь, не придется поплатиться за него рассудком и вернуться в Москву, щеголяя смирительной рубашкой от Кельвина Кляйна.
Кондиционер в машине работал исправно, как и все, наверное, в этой стране, кроме мозгов, поэтому летняя духота оставалась за поднятыми стеклами.
Вдруг что‑то изменилось. Я всмотрелся в стремительно приближающуюся темнеющую полосу на небе и с удивлением обнаружил, что это мощнейший грозовой фронт. Перехватив мой вопросительный взгляд, Боб кое‑как объяснил, о так называемом «кольце дождя» вокруг нужного нам места. После минуты эканий и возникновения поперечных складок на его лбу, отражающих титанические усилия вспомнить некое русское слово, я вежливо попросил ученого говорить по‑английски.
По его словам выходило, что зона неба над «Парадоксом» конденсировала статическое электричество и влагу из атмосферы. Но непосредственно над каньоном, несмотря на перманентную облачность, дождей и гроз никогда не бывало – что‑то словно вытесняло их за границы условного круга диаметром около пятнадцати миль, образуя окрест не только сильные грозы и бесконечный дождь, но подчас даже ураганы и торнадо.
Стена ливня нависла над нами, как огромная каменная плотина. Мне стало не по себе. По спине пробежал противный озноб. Глядя, как солнечные лучи подсвечивают тучи, роняющие этот поток воды, тоннами несущийся с небес, я невольно поморщился. Создавалось ощущение, что мы собираемся на полном ходу въехать в толщу водопада.
На обочине трассы стояли два полицейских «Форда». Служители закона, однако, не воспрепятствовали нашему проезду – видимо, знали номера Боба…
Дождь ударил по машине, и мягкий толчок будто объявил о границе. Между солнечным миром дружелюбных вещей и загадочной территорией «Парадокс».
Струи воды стекали по лобовому стеклу, и дворники не могли с ними справиться. Боб сбросил скорость до двадцати миль в час, потому что, несмотря на желтые стрелки света от противотуманных фар, видимость была метров десять, не больше.
Никогда я не попадал под такой феноменальный дождь. Обычно у каждого из них есть свой характер, и это каким‑то образом чувствуется: бывают кипучие ливни, которые иногда налетают на нас в августе, стегая по темечку и плечам; бывают робкие октябрьские измороси, которые заставляют людей морщиться и сами этого стесняются; бывают даже непредсказуемые майские грозы‑шатуны. Этот был монотонным сильным потоком воды. Без характера. Без эмоций.
Он просто предупреждал о рубеже.
Не позавидовал бы я оказавшемуся сейчас на нашем месте человеку, страдающему клаустрофобией. Здесь, в беспросветной серой пелене, ощущение замкнутого пространства было, пожалуй, даже сильнее, чем в старом двухместном лифте.
Вокруг будто бы ждало что‑то гнетущее, тяжело вздыхающее исполинскими легкими, сотканными из водяных струй. Оно ждало, до поры до времени свернувшись в клубок. Я, невольно затаив дыхание, смотрел на маслянистые разводы, остающиеся после каждого взмаха дворников. Боб, кажется, снова что‑то объяснял, но я не слышал. Важнее было странное постукивание внутри брюшной полости, где‑то между селезенкой и желудком. Я никак не мог разобрать: в действительности оно есть, или мне мерещится?..
Выскочили из ливня мы неожиданно. Буквально за несколько секунд машина оказалась на сухом асфальте, и Боб стал набирать скорость.
Чего только не бывает на свете…
Я оглянулся. Стена из воды отвесно уходила ввысь, а небо над нами теперь было покрыто плотным слоем серо‑синеватых облаков, которые снизу, надо сказать, выглядели гораздо прозаичнее, чем сверху – из иллюминатора.
Здесь на открытом пространстве, среди красноватых холмов, поросших редкой травкой, гнетущее чувство отпустило, и постукивания больше не было. Но осталось ощущение взгляда. Такое обычно бывает, если мне долго и пристально смотрят в спину, а после того, как я замечаю это, отворачиваются. И на некоторое время остается едва уловимый осадок. Я называю его «фантомным взором». Вслух бы я сроду никому не признался в этом маленьком бзике, небезосновательно опасаясь показаться слегка не в себе. Хотя я уверен, что у каждого человека, наверняка, найдется с десяток подобных психических заморочек.
Тем временем мы выехали на огромное плато, которое с правой стороны обрывалось пропастью глубиной в добрые три сотни метров. Это и был пресловутый каньон, полгода назад возникший здесь в результате странного кратковременного землетрясения, во время которого вроде бы пострадал только один местный забулдыга. Да и тот отделался лишь переломом ноги и визитом в участок.
Дорога потянулась вдоль длинного разлома, противоположная стенка которого была еле видна сквозь бледно‑бирюзовую дымку. Зрелище впечатляло. Я про себя удивился, как такой катаклизм мог произойти, не причинив абсолютно никакого вреда в довольно густонаселенном районе Америки? Словно сама земля знала, по какой линии следует аккуратно разойтись…
Почувствовав, что Боб опять сбрасывает скорость, я глянул вперед и обнаружил самый настоящий блокпост. Поперек шоссе красно‑белой зеброй напыжился шлагбаум, от которого в разные стороны тянулись надежно укрепленные витки тонкой проволоки, слева на обочине стоял военный «Хаммер», бесцеремонно ощерив дуло пулемета прямо нам в лицо, несколько солдат в касках сидели на крыше джипа, положив на колени винтовки М‑16. Стало быть, здесь механика еще очень даже действовала.
Мы остановились, и один из военных подошел к окну машины со стороны водителя. Они с Бобом о чем‑то тихо поговорили, даже, кажется, поспорили, после чего ученый повернулся ко мне и, виновато улыбаясь, сказал:
– We have to go out. It seems that ya must pass some kind of control. Sorry… Hope, they'll be quick.
Этого только не хватало. Начнут сейчас в задницу заглядывать в надежде обнаружить пару кило гексогена. Но монастырь чужой, а уставы у него строгие – ничего не поделаешь.
Я перехватил вспотевшей ладонью ручку кейса и толкнул дверцу машины. Армия плюс бюрократия – вот настоящий щит любого государства. Ядерные потенциалы перед ним падают ниц…
Проверка продолжалась около получаса. Сначала офицер изучил мои документы: он, лишь мельком царапнув взглядом по загранпаспорту и визе, буквально обнюхал мое разрешение, выданное Правительством США на пребывание на территории и сбор необходимых научных данных. Скрупулезно прочитал бумагу из Университета штата Джорджия, подтверждающую, что именно я должен был приехать из Российской Федерации, а не какой‑нибудь uncle Vasya. После этого офицер кивнул солдату, и тот проводил меня в соседнее помещение, где я с удивлением обнаружил врачебное кресло – помесь стоматологического и гинекологического вариантов. Неужели и впрямь полезут в…
Не полезли. Но, закрепив меня в неустойчиво‑наклонном положении относительно пола, улыбчивый врач направил прямо в глаза яркий свет. Я недовольно зажмурился. Он долго и пристально таращился на меня, после чего, сняв очки и закусив тонкую дужку, вкрадчиво поинтересовался:
– Drugs?
Я прошептал несколько очень некрасивых русских выражений и уже приготовился вежливо отрицать, как он буквально просветлел:
– Ё‑моё! Земляк, что ль?!
– Из Москвы! – обрадовался я, привставая в кресле.
– Лежи. – Он с силой вдавил меня обратно. – Тут у них камеры везде. А я все ждал, ждал… Думаю, пришлют наши кого‑нибудь или, как обычно, сошлются на недостаточное финансирование.
– Так тут же вроде принимающая сторона за все платит, – недоуменно сказал я. – Сутки в номере около 350 баксов стоят. Полагаешь, наши бы на столько раскошелились?
– Хе… Может быть, и правда янки платят, я даже как‑то и не интересовался. Вообще, если подумать, это похоже на американцев. Всё у них с помпой. Только часто вместо взрывов пшики получаются… Ну как там у нас‑то? Такое же дерьмо?
– Наверное. Мне привычно, – искренне рассмеялся я.
– Ну да. – Он надел очки и горько улыбнулся. – Я‑то уже успел отвыкнуть от русской помойки. Теперь привык к американской. У них душа, как часы работает: маятник тик‑так, тик‑так, а не успеешь завести – остановится… Я уже десять лет как эмигрировал – завербовали, можно сказать.
– Скучно, небось? – предположил я, видя, что сейчас мужика может пробить на пол‑литровую ностальгию и какую‑нибудь песню.
– А то! Я как услышал твой матерный шепоток, чуть слезу не пустил… Слушай, ты надолго сюда?
– Не знаю пока, на неделю точно.
– Я в отпуск с завтрашнего дня ухожу. Давай встретимся, пропустим по рюмочке, что ли!
– У меня работы полно, – попытался отвильнуть я.
– Да брось ты! Знаю я вас, ученых! Пьете, как сапожники!
Я внимательно посмотрел на него. Ну почему слава всегда избирает самые слабые стороны человека?..
– Ну?
– В Атланте живешь? – спросил я после паузы.
– В пригороде.
– Пиши телефон.
– Руку дай… Да не афишируй ты! Вот так, чтобы мой халат прикрывал… – Он начеркал мне на ладони номер. – Звони сегодня вечерком.
– А как же врачебный осмотр? – ехидно ощерился я, вылезая из кресла.
– Пошел ты! – Он начеркал что‑то в протоколе, который ему всучил солдат и отдал его мне. – Давай‑давай, Мичурин! Изучай инопланетяшек! До вечера…
Я накинул ветровку и, уже подойдя к двери, спросил:
– Тебя как зовут‑то, Пирогов?
– Алекс… тьфу ты! Саша.
– Миша, – поворачивая ручку, откликнулся я. – Звякну сегодня.
– Да, еще… – Он снова повертел очки в руках и вгрызся в дужку. – Ты там не особо мудри с вашими научными штучками. Территория этого не любит – мигом серое вещество наизнанку вывернет. Я видел некоторых…
– Спасибо за совет.
Когда я вошел в комнату, Боб взглянул на меня с оттенком подозрительности.
– Is it all right? – Он приподнял брови.
– Yeah, everythin's well.
Он объяснил, что мне придется оставить свой кейс здесь, в сейфе. Равно как и все остальные электронные и механические устройства, которые я имею при себе.
Я нахмурился: вот это в планы не входило ни коим образом. После нескольких неудачных попыток переубедить его и офицера, мне все‑таки пришлось отстегнуть наручник и расстаться с чемоданчиком. Я предварительно извлек из него нужные записи, увеличительное стекло, боксы для образцов почвы и перьевую ручку вкупе с тщательно закупоренной чернильницей. На их место я положил свой мобильник и кварцевые часы «Christian Dior» – больше у меня никаких приборов‑то и не было. Мозги, к счастью, оставить в камере хранения не попросили.
Я закрыл кейс на оба замка, выставил код. Ту же процедуру я проделал и с сейфом – благо здесь без вопросов предоставляли индивидуальные ячейки. Оба ключа я положил в застегивающийся нагрудный карман рубашки и, подхватив толстую папку с записями двинулся дальше.
Миновав небольшой коридор, мы с Бобом прошли через металлоискатель и рентген‑установку, за монитором которой сидела девушка в форме сержанта.
– Ну как мои тазобедренные кости? Без патологии? – не удержался я, выйдя из сканируемого объема аппарата.
Она непонимающе уставилась на меня и попросила Боба перевести. Но таких слов не знал даже сопровождающий меня ученый, поэтому он лишь виновато пожал плечами. А я, выходя на улицу, показал симпатичному сержанту язык, чем, кажется, еще больше озадачил ее.
Было слышно, как Боб, перед тем как покинуть здание, сказал ей только одно слово:
– Russian.
Дальше мы пошли пешком.
Шоссе тянулось вдоль каньона. А если говорить точнее – разлом каньона образовался, повторяя изгибы трассы. Пасмурная погода нагоняла тоску, тем более, что вокруг не было ни души, только коричневатая равнина, на которой даже трава росла неохотно, сбиваясь в небольшие зеленые островки.
Через десять минут молчаливого сопения, я не выдержал и поинтересовался у Боба, когда мы начнем спускаться в каньон? Он долго не мог понять, зачем нам вообще нужно туда лезть, а потом наконец до него дошло. И ученый растолковал. Территория «Парадокс», оказывается, находится не на дне каньона, а на его краю. Странно, я почему‑то до этого времени был уверен, что загадочная аномальная зона именно в ущелье, а не рядом.
Спустя полтора часа мы приблизились к месту. Еще издалека я заметил, несколько палаток и людей между ними.
Подойдя ближе, мы разошлись: Боб, извинившись, направился к одному из тентов по каким‑то своим делам, а я решил хорошенько осмотреться.
Территория располагалась на холмистом глинистом плато, диаметром около двух километров. По периметру она была отмечена красными флажками из светоотражающей материи. С правой стороны ее ограничивал обрыв каньона, а слева – пролесок.
Людей тут было не так уж и много: несколько военных и десятка полтора штатских – видимо, ученых из разных стран. Держались они обособленно, я лишь пару раз заметил, что два или три человека сходились вместе. И то ненадолго.
На мое появление присутствующие отреагировали довольно вяло. Несколько нелюбопытных взглядов искоса, полусонное приветствие, проходивших близко, да и всё, собственно. Лишь один человек сразу, завидев меня, целенаправленно устремился в мою сторону широким шагом. Пока он приближался, я успел разглядеть могучую фигуру ученого. Да ему анаболики жрать надо и кубки по бодибилдингу выигрывать, а не с пробирками возиться! Одет гигант был в шорты и футболку в бело‑голубую полоску, коротко стриженый череп венчала летняя шляпа. Тоже голубая.
– Are you russian? – без предисловия спросил он, протянув крупную ладонь.
– Yes. – Я осторожно пожал руку и выжидательно посмотрел на качка.
– Хорошо. Меня зовут Додон. Додон Хаджипетров. Я физик из Софии.
– Михаил. Москва.
– А, – неожиданно тонко рассмеялся он. – Только имя и город! Секреты! Вечные русские секреты КГБ! Ну и ладно. – Вдруг его лицо словно окаменело. – Но здесь нет секретов. Здесь все другое. Территория знает про нас абсолютно всё. Если есть секреты, то лучше беги. Без оглядки, прямо сейчас, ничего не узнавай. Иначе здесь нельзя. Я предупредил.
Додон щелчком поправил шляпу и все тем же размашистым шагом пошел прочь.
Неужели началось? Он же явный псих, почему его до сих пор не вывели отсюда? Хотя… это вовсе не мое дело…
И тут я их увидел. Стоя неподалеку от огороженного края каньона, я даже удивился, что не заметил это раньше.
Узоры. На противоположной стене ущелья. Сначала я не понял, что они означают – какие‑то штрихи, полоски, цифры. Прищурился, всматриваясь в странные «рисунки» – белиберда какая‑то. Полосы вроде бы параллельные, но одни чуть толще, другие совсем тонкие, но немного подлинней остальных. Кажется, кто‑то из фермеров видел роспись на фарфоре, а некоторые даже криптограммы… И вдруг до меня дошло!
Это же штрих‑код! Подобные теперь стоят почти на каждом изделии повседневного спроса! Код страны – российский.
Я достал блокнот, откупорил чернильницу и, обмакнув в перо в черную жидкость, аккуратно переписал цифры на страничку. 4 607037 540019. Еще разок глянул на них. На всякий случай запомнил. Нужно будет посмотреть, какому товару принадлежит этот код. И существует ли вообще в торговом мире именно эта комбинация цифр.
Неторопливо переставляя ноги, я побрел вдоль пропасти. Мне даже в голову не пришло, спросить у кого‑нибудь, видит ли он эти узоры; я был уверен, что кроме меня они никому не видны, или же совсем иные. Оглянулся и… замер на полушаге.
Штрих‑код исчез.
Я тупо поморгал, но больше ничего так и не возникло на красноватых скалах. Глубоко вздохнув, открыл блокнот. Сейчас бы я не удивился, если б страница, куда только что были записаны цифры, оказалась пуста… Но цифры никуда не делись.
Зато рядом с ними теперь была стрелка. Я готов был поклясться, что не рисовал ее! Небольшая, начертанная теми же чернилами, она будто предлагала перевернуть страницу. Но там были мои теоретические выкладки, связанные с возможными проявлениями аномальных явлений в зонах с повышенной геомагнитной активностью. Я их на всякий случай переписал перед отъездом из брошюрки, которая была напечатана в институтской типографии еще три года назад. Кажется, мне для докторской необходимо было опубликовать эти материалы…
Я перевернул страницу и сдавленно вскрикнул от неожиданности.
Бред. Чушь. Абсурд. Бессмыслица.
Вместо ровных строчек с формулами и пометками, там был набор знаков. Абсолютно несвязанных между собой. Нечитабельных. Начиналась эта абракадабра примерно так: «?????ЃЃ??????…» Подобная псевдографика бывает, когда в операционной системе MS‑DOS не загружен русификатор.
Я, стараясь пока не делать никаких выводов, твердым шагом направился к палатке, в которой по моим расчетам должен был быть Боб. К счастью, он именно там и оказался.
Без комментариев я раскрыл страницу и сунул ее под нос ученому.
Он секунд десять созерцал блокнот. После чего серьезно спросил:
– Что это?
– Это мои расчеты, – как можно более спокойно ответил я.
– Не понял…
– Так и я тоже… не понял.
– Чистый лист, – осторожно приподняв страницу, сказал Боб. – Зачем вы мне показывать чистый лист?
Я выдрал записную книжку у него из рук и уставился в… девственно‑белую поверхность бумаги.
Закусив верхнюю губу, я поднял указательный палец вверх, как бы показывая «ничего не говори, сам знаю, что я – дебил». Развернулся и вышел из‑под брезентового тента. Боб, кажется, молча проводил меня взглядом и покачал головой. Неужто у него никаких галлюцинаций нет здесь?
Я прогулялся по вытоптанной тропинке, ведущей к дальнему концу территории. Шумно вдыхая чистый воздух, постарался привести мысли в порядок.
Так, что у нас получается… Стоп. Догадка посетила меня, словно замигав красной лампочкой в черепе. Я остановился, как вкопанный, сел прямо на засохшую глиняную пыль и принялся перебирать все свои записи и распечатки.
Везде этот бред! Некоторые места вообще чисты, словно там специально был вырезан кусок текста! Так, так. А теперь попробуем вот что…
Я обмакнул перо в чернильницу, выдернул листочек из блокнота и быстро накарябал на нем несколько слов. Свернул вчетверо и сунул в карман. Плевать, что я выгляжу со стороны идиотом – тут все, скорее всего, рано или поздно проводят подобные эксперименты. Когда, по моим прикидкам, прошло минут пять, я достал листок и развернул. Прочитал: «Это тест. 1234567890. Это не галлюцинация».
Все верно. Это я и писал. Значит, территория изменяет не всю письменную информацию, а избранную. И сейчас мы выясним – какую именно.
Я снова вырвал чистый листок и, тщательно выводя каждую букву, написал на нем: «Я хочу выяснить причины возникновения паранормальной активности на территории „Парадокс“. У меня уже есть на этот счет несколько мыслей». В конце вместо точки получилась клякса – не привык писать перьевой ручкой.
Выдержав записку в кармане положенные пять минут, я извлек ее и развернул с энтузиазмом Ньютона, озадаченного наглым поведением яблони и ее плодов.
Та‑а‑ак…
«??ђђ???????????…» – и все в таком же духе.
Значит, территория не хочет, чтобы ее изучали. Но я написал о якобы посетивших меня догадках насчет источников паранормальных явлений, а мозги мне до сих пор никто не сжег, не расплавил и не прокипятил гамма‑лучами, – стало быть, в мысли это забраться не может. Или не хочет.
По крайней мере, выяснилось хотя бы что‑то.
Я потер лицо руками. Вроде бы поработал всего часок, а такое чувство, что целые сутки ящики с патронами грузил. Надо сворачиваться, чтобы завтра приступить к исследованиям с новой силой. Я зачерпнул боксом для образцов глинистую почву и, плотно закрыв его крышкой, продефилировал к Бобу. Спросил, не пора ли двигаться в обратный путь. Он сказал, что как раз сам хотел мне предложить закончить осмотр местности на сегодня. Мы торопливо перекусили пухлыми сандвичами с кофе, и пошли в сторону блокпоста.
Я обернулся, еще разок окинув взглядом холмы территории. Что‑то тут не так. То ли с людьми, то ли… Не могу понять. Но я обязательно разберусь с тобой, «Парадокс». Как бы ты ни пытался помешать.
Добравшись до кровати в отеле, я растянулся прямо на покрывале, и сам не заметил, как погрузился в сон…
Какие‑то дурацкие сцены то и дело мелькали перед глазами: то дождь падал сверху, и тело плавилось под его ядовитыми струями цвета охры, то кричал Боб, подзывая к краю бездонного ущелья, а когда я подбегал – видел глаза, миллионы глаз, испуганно глядящих снизу… Потом врачебное кресло цепко схватило за колени и локти, и впереди забегал стоматолог, звеня инструментами. Среди них откуда‑то взялись вилочки и ложечки… Стоматолог обернулся и вспыхнул, словно пропитанная бензином промокашка… И в сполохах огня замелькали непонятные схемы и формулы, они будто таились внутри мозга до поры до времени и теперь стали стремительно разлетаться в разные стороны, пронзая языки пламени…
Дернув затекшей кистью, я сел. После короткого сна осталось какое‑то тревожное чувство, словно меня окунули головой в воду и вытащили лишь тогда, когда почти уже задохнулся.
Часы позолоченными стрелочками показывали половину восьмого. Я подошел к умывальнику и намылил руки. Пена окрасилась в синеватый тон… Черт! Мне же телефон этот русский врач на ладони записал. Всё, поздно – напрочь смыл. Ну и то к лучшему, не напьюсь лишний раз, а поработаю.
Я включил ноутбук и подсоединился к Интернету по радиомодему. Поисковик радостно мигнул желто‑белым интерфейсом. Я довольно быстро нашел сайт, на котором можно было определить назначение почти любого штрих‑кода. Отлично.
4 607037 540019. Enter.
Я тупо посмотрел на экран, когда там высветились результаты поиска. Надо мной кто‑то явно издевается. Уж не знаю: люди или инопланетяне, – но глумятся они профессионально.
Спички. Этот штрих‑код был от обыкновенных спичек. «Zebra. Safety matches. Made in Russia».
Я вышел из сети. Озадаченно и даже слегка рассерженно почесал наклевывающуюся лысину. Встал, прошелся от окна к двери и обратно. Все равно ничего не понятно!
Открыл кейс и извлек из него боксы с почвой, достал реактивы и несколько колб. Ну хорошо, давайте отбросим абстракции и займемся чем‑нибудь эмпирическим. Земля как раз подойдет. Посмотрим, посмотрим, что новенького добавила территория в обыкновенную красноватую глину штата Джорджия…
Я открыл бокс. Там было белое кристаллическое вещество… Это уже слишком. Такое не‑воз‑мож‑но! Проделав для верности несколько элементарных тестов, я послюнявил кончик мизинца и взял на него немного белого порошка. Лизнул.
Хлористый натрий.
Я со злостью отшвырнул боксы, рассыпав соль по всему номеру.
Кажется, теперь потихоньку начинаю понимать, отчего некоторые лучшие умы слетели с катушек. Не мудрено.
Я собрал на территории глину, но в отель принес соль. А на стенах каньона проявляются штрих‑коды спичек…
Жаль, что стер телефон того… русского.
Шлепая босыми ногами по полу, я проследовал прямиком к мини‑бару. Только виски, вермут, пара аперитивчиков, коньяк и джин.
Злобно тыкая в клавиши, я набрал номер сервиса и потребовал стакан водки и огурец. Интересно, принесут такой наглый заказ?.. Через пять минут требуемое было доставлено официантом. Железный столик на колесиках обнажал прозрачное великолепие стакана – не граненого, конечно, но… Парень чуточку потоптался в ожидании чаевых, потом случайно встретился со мной взглядом и поспешно ретировался.
Так, хватит на сегодня сюрпризов. Я настороженно понюхал стакан, опасаясь учуять вместо запаха спирта аромат сирени. Нет, здесь все в порядке. Проглотив содержимое в три глотка, я хрустнул огурцом. Через пять минут поднял трубку и рявкнул: «Еще!..»

* * *

К приходу Боба я уже успел слегка оклематься. Кефира в «Cafe Ravina» не оказалось, но два литра холодного апельсинового сока немного скрасили это упущение.
Мы с американским ученым проделали тот же путь, что и накануне: снова у меня возникло тиканье, курсирующее от селезенки до желудка, и осталось ощущение «фантомного взора» после проезда через стену непрекращающегося дождя; снова на КПП пришлось оставить кейс, мобильник и часы; снова – ужасное инквизиторское кресло, но на этот раз уже без опеки радостного отечественного врача Саши, который, видимо, теперь затаил кровную обиду на всю Русь в моем лице за то, что я не позвонил; снова демонстрация языка девушке‑сержанту…
Голова гудела, но работать было нужно. Поэтому, оказавшись в окружении красных флажков, я сразу же решил досконально осмотреть местность и не спеша отправился в мини‑путешествие.
Первым заметным событием сегодня стала встреча уже знакомого болгарского физика Додона Хаджипетрова. Гигант науки вновь предрек мне страшные мучения, если я сейчас же не уберусь восвояси со своими русскими секретами. В конце концов, накачанный ученый так разошелся, что военные все‑таки вывели его под белы ручки, что, кстати говоря, чуть было не стоило некоторым из них целостности костных тканей.
После этого я снова увидел узор на скалах. Вглядевшись, с удивлением обнаружил, что номер штрих‑кода был уже другой. Я педантично переписал его в блокнот, после чего рисунок, как и вчера, благополучно исчез.
Я продолжил изучение территории.
Больше всего привлекли мое внимание три объекта. Два «озера» и «пещера» с парным входом, располагающимся на небольшом возвышении практически в центре зоны. С озерами, правда, две одинаковых впадины, находящихся друг от друга на расстоянии метров трехсот, можно было сравнить лишь по овальной форме и прозрачности вещества, которыми они были заполнены. Размеры их были примерно таковы: по большому диаметру около четырехсот метров, по малому – метров двести, может, чуть больше.
Вещество, которым были заполнены «озера», больше всего напоминало упругое желе. Я попробовал отковырнуть от него небольшой кусочек. Подцепил специальной ложечкой, извлек немного студня. Образовавшаяся выемка довольно быстро заполнилась прозрачным гелем, который тут же превратился в однородную желеобразную массу – не отличить от остальной.
Я глянул на кусок вынутого «холодца» через увеличительное стекло. Прозрачность практически идеальная, никаких частиц или кристаллов не различить. Жаль, что нельзя здесь в микроскоп глянуть – Боб еще вчера предупредил меня, что приборы подобной сложности на территории уже не действуют.
Но в этот раз, помня вчерашнюю неудачу с глиной‑солью, и уже зная что с собой ничего унести не получится, я решил поступить с точностью до наоборот – принес реактив сюда. Легально, скорее всего, мне бы не позволили пронести концентрированную серную кислоту, поэтому я спрятал небольшую ампулу в чернильнице. И теперь, весь перепачкавшись, словно неприлежный гимназист, аккуратно извлек ее оттуда и надломил верхнюю часть. Медленно наклонил ее, стараясь попасть на кусочек «озера»… Никакого эффекта. Жидкость не лилась. Я наклонил сильнее и слегка встряхнул ампулу – шиш! Потеряв всякое терпение, я перевернул пузырек и стал остервенело его трясти. Бесполезно: кислота будто превратилась в стекляшку! А может, и правда…
Я в сердцах жахнул ампулу оземь. Она весело разлетелась на мелкие осколки, словно только этого и ждала. Это уже ни в какие рамки не лезет! Здесь невозможно работать!
Я обреченно посмотрел на свои пальцы, вымазанные в чернилах и направился к «пещере» – еще одному вызывающему интерес объекту. Вход в нее располагался в довольно высоком холме и напоминал две сводчатых арки высотой метров пятнадцать, разделенных стеной из какой‑то твердой породы.
Анализы почвы я проводить больше не рисковал – все одно: без толку. Поэтому решил просто осмотреть эти гроты. Подойдя ближе к одному из них, я почувствовал, как оттуда дует слабенький ветерок. Быть такого не може… Да какого дьявола, в конце концов! Может! Еще как может! И прими это, Мишенька, за аксиому наконец: здесь, кажется, все что угодно возможно!
Я зашел внутрь. Пахло сыростью. Не успел сделать и пары шагов, как вдруг из темноты вышел человек, заставив меня вздрогнуть. Одет в штормовку и клетчатые брюки из плащевки – видимо, тоже ученый.
– Nothing interesting, – провозгласил он без энтузиазма, зато с жутким европейским акцентом. – Not deep tunnel. It's about hundred meters and a blank wall in its end. And don't try to use matches – all the same not working.
Я кивнул, что понял его, и подумал, как же в конце пещеры может быть глухая стена, если оттуда дует ветерок? Решил все‑таки проверить и двинулся вперед, ощупывая ногой землю, чтобы не споткнуться в сумерках.
Ученый оказался совершенно прав. Метров через девяносто‑сто пещера заканчивалась, упираясь в непроходимую стенку. Я потрогал ее руками: прохладная, упругая, будто из очень плотной резины, и вся в мелких отверстиях: на ощупь – не больше полусантиметра в диаметре.
Я побрел обратно и в который раз уже поймал себя на мысли, что происходит нечто странное. Сквознячок снова дул мне навстречу…
Помнится в этот момент меня впервые посетила одна безумная догадка, но я тогда отбросил ее, разозлившись на себя за излишнюю романтичность и потерю научного нюха под воздействием необычных обстоятельств.
Выйдя наружу, я направился дальше к южной оконечности территории. Размышляя над все новыми вопросами, которыми заботливо снабжала зона, я не сразу обратил внимание, что меня кто‑то окликнул.
– Михаил, да постойте же!
Я обернулся. Вот те здрасьте!
– Лариса, вы здесь откуда? – искренне удивился я.
– Я же вам говорила, что работаю журналистом.
– Не знал, что сюда пускают прессу, – насторожился я.
– Ну… зарабатываю свой хлеб тем, что умею попадать туда, куда не пускают прессу, – улыбнулась она. – Здравствуйте.
– Здравствуйте. – Я скосил глаза на ее строгую юбку выше колен. Красивых, между прочим, колен.
– Перестаньте так открыто таращиться на мои ноги. Лучше составьте мне компанию и объясните что здесь к чему.
– Хорошо, пойдемте. Надеюсь, вас предупредили, что по территории лучше не ходить с кем‑то в паре? Вот и отлично. Так что, если кто‑то из нас двоих сойдет с ума, виноваты, в любом случае, будете вы.
Господи, что я несу…
Она с сарказмом взглянула на меня и быстрым движением большого пальца правой руки поправила обручальное кольцо. Не знаю, был этот жест демонстративным или нет, но я его заметил.
Лариса оказалась не только любопытным и эрудированным собеседником, но и чрезвычайно обаятельной натурой. Я не раз чувствовал ее дыхание, когда мы опускались на корточки, чтобы рассмотреть на земле какую‑нибудь деталь поближе. Если я заведу тут роман и притащусь в Россию с журналистской, Еремин меня убьет. Зато Фрейд, навечно застрявший в 1939 году, будет доволен.
– Nosce te ipsum, – задумчиво произнесла Лариса, остановившись почти у самого края каньона и теребя красный флажок.
– Что это значит? – Я не очень хорошо разбирался в латыни.
– Познай самого себя. Эти слова высечены над входом в храм Аполлона Дельфийского. Правда, по‑гречески. Их приписывают Фалесу.
– Здесь, на территории, все становится с ног на голову, – ответил я, вставая рядом с девушкой. – Ни себя не познать, ни… – Я хаотично помахал руками, подбирая слово.
– Ни меня, – закончила Лариса.
Я осекся и почувствовал, как затянуло под ложечкой…
До отеля мы добрались буквально за полтора часа. Боб удивленно и, кажется, не особо одобрительно поглядывал на мою спутницу, когда мы ехали в машине. Швейцар, ресепшн… Лифты заняты. К черту! По лестнице…
В номере она безошибочно шагнула в спальню, упала на кровать и просто закрыла глаза. Я же, как юнец, непослушными пальцами стал расстегивать легкую блузку. На некоторое время удалось даже забыть обо всех феноменах территории и о наклевывающейся лысине. Строгая юбка полетела в одну сторону, обручальное кольцо в другую…

* * *

– Никогда раньше не вытворяла такое с ученым. – Лара потянулась, выгибая спину и вытягивая носочки голых ног. – Как в вашей среде подобные выкрутасы называются? Опыты? Эксперименты? Исследования?
Я натянул брюки и врубил питание ноута. Какой ужас. Доктор наук, уважаемый человек, не последний ум в НИИ…
– Мне нужно поработать, – непринужденно сказал я, чтобы не обидеть девушку.
– Фу, какой ты зануда, – возмутилась она, обняв меня сзади. Соски уперлись в спину двумя напряженными горошинами.
– Перестань… – Я нажал иконку входа в сеть.
– Да ладно, я хорошая девочка. Отличница. Не стану приставать к ботанику‑очкарику. – Она хихикнула и сползла на пол в поисках символа супружеской верности. – Куда мой мальчик зашвырнул колечко?
– Киноварь, – сказал я через минуту, глядя на экран. – Раз, два – киноварь. Кажется, понятно…
Она подняла голову и уставилась на меня, словно я попытался ее укусить.
– Какая киноварь?
– Понимаешь, я вижу на скалах штрих‑коды, – попытался объяснить я. – Вчера один, сегодня уже другой. Сначала это был штрих‑код от спичек. Теперь – киноварь. Стандартная красная краска.
– Ну и что? – Лара вернула найденное обручальное кольцо в исходное положение – на безымянный палец правой руки.
– Неужели ты не понимаешь?! – Я даже не заметил, как вскочил и принялся жестикулировать. – Спички – это огонь! И киноварь! Их объединяет красный цвет!
– И что? – застегивая бюстгальтер, повторила она.
– Как что?! Это же… Это… – Я набрал воздуха и, постояв так четверть минуты, шумно выдохнул вхолостую.
– Вот именно, – хладнокровно сказала Лара. – Это ничего. Лишь пустой выдох.
– Но… по крайней мере, появилось хотя бы одно логическое звено… – обреченно прошептал я.
– Посмотрим, что ты увидишь завтра. Не думаю, что цепочка продолжится. Я накануне общалась с твоим коллегой из Англии, он тоже в первые несколько дней радовался, а теперь – совсем запутался. Впал, надо сказать, в серьезную депрессию.
Лариса стояла ко мне спиной, подкрашивалась. Я оторвал взгляд от монитора, и посмотрел на ее стройную фигурку. На душе сделалось очень противно – будто в грудную клетку высыпали содержимое переполненного помойного ведра. Общалась она с коллегой из Англии. Ни разу с ученым, видите ли, не спала… Врушка! И шлюшка!
Да и сам я хорош, нечего пенять на других‑то. Поскакал вприпрыжку за русской юбкой, старый хрен…
– Мне пора, Миша. – Лара снова выглядела по‑деловому. Даже пресловутая юбка казалась только что выглаженной. – Нужно еще материал отправлять редактору, а то получиться, что зря денежки получаю. Надеюсь, еще увидимся.
– А что ты видишь на скалах, Лариса?
Она улыбнулась и вышла из номера.
За окном уже стемнело. Я сидел перед ноутбуком, все еще подсоединенным к Интернету, и где‑то по ту сторону темных строчек сайта видел, как она ложится под редактора, чтобы именно ее отправили в Штаты на это сулящее барыши задание, потом ее красивые коленки крепко охватывают торс какого‑нибудь чиновника или шишки из Университета Джорджии, чтобы получить аккредитацию, после этого молодое тело энергично извивается под ласками английского профессора, сообщающего ей нужную информацию о территории, затем я трахаю ее, отдавая не только парочку миллилитров спермы, но и знания, фактуру, догадки, нюансы своей работы… А вот она вновь под редакторским животиком, намекает запыхавшимся шепотом, что материал нужно бы на первую полосу… Так замыкается круг.
Суровый и, в то же время, чуть задорный круг ее обручального кольца.

* * *

На следующее утро настроение колебалось где‑то возле плинтуса. Если накануне я, будучи с бодуна, чувствовал себя напористым, готовым совершать открытие за открытием, то нынче мне не хотелось ровным счетом ничего.
Боб попытался было расспросить о том, что это за женщина сопровождала меня, но я только хмуро отмалчивался, и он вскоре отстал.
Как что‑то привычное, я записал в блокнот штрих‑код, проявившийся на скале каньона, бесцельно побродил по территории, возненавидел в себе гаснущую искру ученого и поехал в отель. Оттуда я позвонил Еремину, разбудив его, так как в России была глубокая ночь, и заявил, что исследования проводить невозможно. Объяснил причины.
Максим Александрович слушал напряженно сопя.
– Через три дня возвращаюсь, – зло резюмировал я.
– Я те вернусь! – вдруг заорал профессор так, словно он был не за океаном, а в метре от меня. – Продолжай работу, и если приедешь без результатов, я не поленюсь сам сесть за компьютер и напечатать приказ об увольнении!
После этих обнадеживающих слов, он бросил трубку, окончательно повергнув меня в отчаяние. Еще долго зрительный образ старого профессора навязчиво маячил в сознании: курносый нос, не по возрасту вороненая шевелюра, сжатые в звездочку губы…
Остатки дня, я бродил по Атланте, не замечая ни прохожих, ни зеркальных небоскребов в центре города, ни отличной погоды юга США. Глядя на мелькающие туда‑сюда носки собственных туфель, я пытался утрясти мизерное количество фактов, полученных к окончанию третьего дня экспедиции, которую я уже успел возненавидеть.
Непонятные символы я еще в первый день переслал нашим аналитикам по электронной почте, которые довольно скоро сообщили, что это бред сивой кобылы, и ни о какой системе в них и речи быть не может. Штрих‑коды. Спички и киноварь. Надо еще сегодняшний проверить, чуть не забыл. Если в третьем окажется намек на красный цвет – нужно будет думать, а пока делать какие‑либо выводы рановато. Озера и пещера. Тут и вовсе ничего не понятно. Необычные явления природы? Феноменальные географические объекты?
Одни вопросы…
Самое обидное, что территория кормит какими‑то парадоксальными, не связанными друг с другом фактами, и не дает изучать себя. Или это мы не можем связать эти факты?
С другими учеными разговаривать бесполезно, я пробовал пару раз. Для них территория прокручивает совершенно иные сценарии. У одного австралийца, к примеру, создалось четкое убеждение, что он слышит, как озера поют. Меломан, блин.
Есть, правда, у меня одна гипотеза. Глупая, конечно. Да и как ее проверишь? Для этого нужно…
Левое плечо отлетело назад, и меня развернуло. Захотелось высказать пяток нежных фраз обидчику в морду – чего толкаться‑то! – но задирой оказался угол здания. Дьявол, так и под машину недолго угодить! Совсем рассеянным становлюсь…
Я, углубившись в свои невеселые мыслишки, не заметил, как снова оказался у отеля. Взяв ключ, потоптался в холле, разглядывая картину и абсолютно не понимая, что на ней изображено. А, хрен бы с этой живописью…
В лифте потолок был зеркальный. Задрав голову и увидев наверху свою покрасневшую от загара физиономию, я испытал ощущение, что перевернулся с ног на голову, и почему‑то подумал: «Марсельский бордель». Мысль эта несколько развеселила меня, и, войдя в номер, я почувствовал, как настроение со скрежетом отрывается от плинтуса и ползет ввысь.
Пожалуй, прежде всего, стоит проверить сегодняшний штрих‑код. Заглатывая принесенный официантом ужин, состоящий из жульена и ростбифа, я застучал по клавиатуре, набивая цифры в функциональном окошке сайта.
Промышленные поставки жидкого азота. Никогда бы не подумал, что на таком товаре тоже есть штрих‑код…
Фигово, однако. Жидкий азот уж никак нельзя назвать красным. Но, но, но… Что же – но?.. Конечно! Он встает в ряд с киноварью как химическое соединение. Стоп, какое соединение, это же один элемент. Может, тогда с серой на спичках? Я, постучав по клавиатуре, решил несколько элементарных уравнений. Да нет, ерунда. А вдруг по первым буквам слов? Спички, киноварь, азот – СКА… Я рассмеялся. Единственное, что приходило в голову в связи с подобной аббревиатурой – это спортивный клуб армии.
Расправившись с ростбифом, которому таки удалось воскресить мое настроение, я решил на сегодня закончить с мозговыми операциями. Надел приличный костюм, спустился в бар «Ivories Lounge», откуда доносилась негромкая джазовая мелодия, и остаток вечера провел за высоким бокалом с коктейлем в компании двух представительных джентльменов, которые, как выяснилось, работали в серьезной американской корпорации по производству ситца и не раз бывали с деловыми визитами в Москве…

* * *

Боб был безупречен и пунктуален. В два часа после полудня он изо дня в день деликатно стучался в дверь гостиничного номера и отвозил меня на своем темном «Крайслере» на территорию «Парадокс».
Следующим товаром, на который указали мне полоски и цифры на скале, были одноразовые медицинские скальпели. Я ликовал почти целые сутки, ведь первые три буквы в слове «скальпель» были как раз той аббревиатурой: Спички, Киноварь, Азот. Двух совпадений быть не может! Это уже система! Да, да! Yes, в конце‑то концов!
Я прыгал по письменному столу в гостиной своего номера, как бабуин перед спариванием, и пил заказанное шампанское. После второй бутылки, забыв обиды, даже решил позвонить Ларисе, с целью доказать, что я великий ученый, а не какое‑нибудь там полуимпотентское британское фуфло! Но ее, как назло, не было. Всегда так – в момент триумфа рядом не оказывается никого, чтобы элементарно похвастаться…
Ровно через два часа после следующего полудня я буквально выволок Боба наружу и заставил выжать его из «Крайслера» все «сраные сто десять миль в час». Мне было абсолютно пофиг, что американец с каждым днем становится все более мрачным и, кажется, начинает жалеть, что ему в подшефные попался русский ученый с ярко выраженными приступами циклотимии.
В этот раз я даже забыл традиционно показать язык девушке‑сержанту на КПП и вприпрыжку поскакал к территории, оставив Боба ковылять позади. Достигнув места, я нагло уставился на скалу, ни на секунду не сомневаясь, что на ней «высветится» очередной узор штрих‑кода. И он не заставил себя ждать. Я, чуть не обломав перо, переписал цифры в блокнот, машинально отметив, что их было отчего‑то на две больше, чем обычно, и побежал назад. Боб к этому времени как раз преодолел половину пути до «Парадокса». Наскоро объяснив ему о якобы возникших чрезвычайных обстоятельствах, я развернул бедолагу, и мы пошли назад к блокпосту. Он всю дорогу сокрушенно бубнил себе под нос:
– Emergency, emergency… Now I see, what means «russian nature»…
Как только на пропускном пункте мне позволили извлечь ноутбук из сейфа, я сразу попытался выйти в Интернет – связи не было. Ну да, разумеется! Здесь же ионизированная атмосфера!..
– Быстрее, быстрей же! – поторапливал я Боба, пока он заводил машину.
Когда мы проехали «кольцо дождя», я попросил его остановиться, и резво приконнектился к всемирной паутине. Вбил цифры, теперь – Enter.
«Несуществующий номер…»
Чего?!! Ах да, спокойно, спокойно. Цифр же почему‑то на две больше в этот раз. Стало быть, попробуем без заключительной пары… Enter.
Книга? Какого хрена… Исаак Ньютон «Математические начала натуральной философии».
– Спички, киноварь, жидкий азот, скальпель… – вслух проговорил я, тупо глядя на хлопавшего глазами Боба. После чего подытожил: – Ньютон.
– Что есть это значит? – спросил он после паузы.
– Это есть значит то, что… – Я перевел взгляд на экран и заорал: – Страница!!
Боб подпрыгнул и вцепился в руль.
– Последние две цифры – это страница! Где у вас ближайший книжный магазин с отделом литературы на русском языке? Гони скорей туда!..
Мне повезло. Эта книга была. На русском. Именно в таком издании, именно с таким штрих‑кодом. Вот он ответ! Здесь, здесь должна быть разгадка территории! Не отходя от кассы, я пролистал книгу до нужной страницы. На ней начинался раздел, посвященный закону всемирного тяготения.
Спички, киноварь, азот, скальпель, закон всемирного тяготения…
Я обессилено сполз по стенке возле выхода из магазина. Бессмыслица. Так больше нельзя. Всё. Трям‑трям. Я, как никогда, близок к умопомешательству.
Боб обеспокоено подскочил ко мне и, по‑буржуйски причитая, помог встать на ноги. Он довез меня до отеля, проводил в номер и, разочарованно покачав головой, удалился.
Спать, только спать. Больше не думать… Спать, я сказал! Отбой! Спать…
Назавтра я, лениво добравшись до территории, равнодушно посмотрел на скалы и… ничего там не увидел. Поморгал, протер глаза – пусто. Отвесная каменная плита вдалеке, и ровно никаких противоестественных оптических проявлений на ней.
Совсем хорошо. Больше со мной не хочет разговаривать даже стенка.
– Ах так?! – крикнул я. – Значит, в шарады со мной решил поиграть, да?! Давай поиграем. Видно будет, кто останется в дураках. Ой не стоит задавать мне уравнений с тремя неизвестными, я ведь могу и решить…
Теперь остается только одно дело, и чтобы ты, территория, о нем не догадалась, я даже думать об этом буду шепотом. Вот так‑то.
Я дошел до «озер», побродил вокруг них, отсчитывая шаги, прикидывая дистанцию между крайними точками. Потом я померил расстояние до «пещеры»: сначала от одного «озера», после, так же методично, от другого. Три этих объекта располагались в вершинах практически равнобедренного треугольника. Замечательно. Примерные пропорции ясны… Все больше и больше укрепляясь в своей гипотезе, я неторопливо прогулялся до другого конца территории и обошел невысокие холмы, протянувшиеся метров на сто пятьдесят двумя пологими складками глинистой почвы.
Великолепно. А сейчас стоит вернуться в отель и спокойно подумать над тем, каким образом можно осуществить мой план. Шепотом подумать.

* * *

Решение пришло само собой. Вот ведь – ё‑моё! И впрямь – все гениальное легче воздуха, поэтому и рвется вверх.
Сначала я попросил Боба, чтобы он мне раздобыл метров пятьсот прочного каната. Он пожал плечами – мол, пожалуйста, странные вы, русские, какие‑то, – и на следующий день мы оставили на КПП несколько тугих мотков прочной и достаточно толстой капроновой веревки. После этого я в течение пары дней даже клал их в небольшую тачку и брал с собой на территорию, чтобы не вызывать подозрений и создавать видимость, что с помощью этих канатов вымеряю расстояния. Делал ложные маневры, таская бечеву туда‑сюда с мудрым видом, а сам считал, считал, считал. Думал. Шепотом, как и полагалось. Оказалось, не так‑то просто вычислить в уме эти, на первый взгляд, простые числа, а никакой технике я и не помышлял доверить свои расчеты, все время чувствуя затылком холодок «фантомного взора».
Затем, через несколько суток, я попросил моего американского компаньона достать шесть полотняных мешков, вместимостью литров по десять‑пятнадцать, толстую иглу, гвозди и сто пятьдесят больших упаковок суперклея. Бедный Боб! Он и так уже косился на военного врача, который ежедневно усаживал меня в чудо‑кресло и проверял на адекватность при прохождении пропускного пункта, а теперь ученый и вовсе устроил мне предстартовый осмотр космонавта. Но доктор, пропустив мою плоть и душу через всевозможные тестеры и вглядевшись в итоговые показания мониторов, лишь пожал плечами, признавая, что я нахожусь в абсолютно здравом уме. Как говорится: физически развит хорошо, в строевом отношении подтянут, холост, в быту ведет себя правильно. Ни дать ни взять – хоть сейчас на передовую.
Пришлось Бобу выполнить и эту мою просьбу – видать начальство четко ему указало, что с иностранными подшефными обращаться надо уважительно и потакать любым их низменным прихотям.
Я аккуратной стопочкой сложил в своем сейфе доставленные мешки, рядом примостил иглу и несколько упаковок длинных гвоздей. Пузатые бутыли с суперклеем я, с позволения военных, составил ровными рядами возле дома. Солдаты, покуривающие на крыше «Хаммера», на поверку оказались неплохими ребятами: они закинули за спину винтовки и помогли мне носить хозтовар.
Продолжая создавать иллюзию рьяного исследования, я в течение следующих пяти дней под различными предлогами выпросил у Боба дюймовой толщины доски, двадцать катушек прочных ниток и огромное количество парашютной ткани.
Уже не только он стал поглядывать на меня искоса. Многие ученые наблюдали за моим театром с брезгливым любопытством. Раза три подходила Лариса. Она хмыкала и желала мне удачи в несладкой научной работе.
Господи, они что, действительно, все идиоты? Неужели, не поняли до сих пор, что я делаю? Неужели, никому в голову не приходит то же самое? Это же так просто! Ну почему все при слове «облака» обязательно представляют их в виде клубов пара на фоне неба? Почему никому не приходит в голову, что они с таким же успехом могут быть и на фоне земли? А нужно для этого только посмотреть на них с другой стороны. Сверху.
Всего лишь.
Когда у меня уже были готовы все расчеты и комплектующие для дерзкого эксперимента, я попросил Боба доставить последний компонент. Гелий. Но так как клапаны и манометры в баллонах на территории скорее всего действовать откажутся, то я решил, что транспортировать газ придется в обыкновенных пластмассовых канистрах. А нужно его было много. Ровно столько, чтобы поднять в воздух человека моего веса и балласт.
Несколько ученых, услышав, что я собираюсь сделать, вызвались мне помочь. Все‑таки настоящая наука – это стезя, где иногда личные амбиции пасуют перед чем‑то большим… Перед общим знанием, пожалуй.
С помощью волонтеров я рано утречком перетащил около ста объемистых канистр с гелием от КПП к территории, благо труда особого это занятие нам не составило. После того, как кто‑то нечаянно выпустил одну из рук, и она плавно улетела вверх, мы принялись связывать их гроздьями по десять‑пятнадцать штук и носить, придерживая за веревочку. Не возьмусь судить, выглядело это забавно или трагично – восемь взрослых мужиков молча идут гуськом со связками квадратных воздушных шариков…
Многие собрались посмотреть, как я делаю любительский цеппелин. И ученые, и даже человека три в погонах. Некоторые скептически покачивали головой, кто‑то даже порекомендовал, чтобы меня в психушку сдали. А один из особо гениальных головоногов – кажется, бразилец, – пожал плечами, сказал на ломаном английском: «Можно же купить. Зачем делать? Нерационально…» – и демонстративно ушел по своим делам. Ага, молодец! Хорошо идешь, к вечеру будешь! Попробуй притащи на территорию что‑нибудь сложнее отвертки, я посмотрю, как у тебя это здесь работать станет, болван!
Как ни странно – пессимисты, в конечном итоге, остались в меньшинстве. Основная же масса наблюдала с чуточку оскорбленным любопытством особей, которые сами не догадались проделать то же самое. Кое‑кто даже переступил через собственную гордость и помогал сшивать куски парашютки, проклеивать швы, сколачивать пассажирскую корзину из досок.
То и дело ученые недоуменно спрашивали на разных языках: «Но зачем взлетать?» Я, вежливо улыбаясь, отмалчивался.
Самое кропотливое было впереди. О, в эти пять часов я проникся глубочайшим уважением к изобретателям первых воздушных шаров, хоть там методика и была несколько иной. Пять с лишним часов… Ровно столько мы потратили на то, чтобы наполнить огромный сферический резервуар гелием без всяких на то технических приспособлений. Откупоривая канистру за канистрой, я краем глаза наблюдал, как Лариса стоит неподалеку и смотрит на меня каким‑то странным взглядом. В нем будто бы смешались непонимание, сочувствие и… решительность. Ну и пусть. Я не ради нее стараюсь, между прочим.
Самое интересное, что ничего не происходило. Точнее не происходило именно то, чего я больше всего опасался. Территория не мешала: никто из находящихся рядом ученых не сошел с ума, клей не превратился в мыло, а гелий – в свинец. Пространство вокруг будто бы замерло. То ли в тягостном ожидании, то ли даже в некотором недоумении.
Наконец, ближе к вечеру, воздушный шар был готов. Расчерченная клетками швов сфера рвалась ввысь, канаты прочно удерживали немного кособокую корзину, в которой покоилось шесть мешков с балластом. Вся эта грозно‑комическая конструкция была привязана к надежно вбитым в землю скобам несколькими прочными канатами.
Человека три даже вяло зааплодировали.
Я подошел к дощатому борту своего нелепого судна и в последний раз объяснил Бобу, насколько нужно отпускать канат и когда пора тянуть меня обратно.
– Миша, – услышал я за спиной, когда собрался уже забраться в корзину. – Мне бы очень хотелось подняться туда с тобой.
– Исключено, – сухо сказал я, не оборачиваясь. – Я все просчитал до литра. Вдвоем мы просто‑напросто не взлетим. Поздно опомнилась.
– Сколько у тебя в одном мешке глины? Килограммов двадцать, правильно? Значит, я в данной ситуации равняюсь трем единицам балласта.
Я повернулся. Что‑то изнутри подсказывало, что ее нельзя брать с собой ни в коем случае. Но в то же время я хотел, чтобы кто‑то был рядом. Пусть даже она. Или… исключительно она.
Лара ждала. Ей было наплевать на откровенные взгляды дюжины научных мужей, которые, естественно, не понимали, о чем конкретно мы говорили. Но в таких случаях смысл ясен из тона, едва уловимого жеста, скользящего взгляда.
– Только не снимай обручального кольца, – глухо сказал я, помогая девушке влезть в корзину и выбрасывая три мешка с землей.
– Это ты в прошлый раз сорвал его, – улыбнулась она, когда мы оба уже были на борту.
Необычно улыбнулась. Жутко. Словно подарила кусочек чего‑то непонятного и чужого. Очень‑очень далекого…
Я встряхнулся от внезапного наваждения. Это все проделки территории. Не проведешь, зараза! Лара, конечно, грешница неописуемая, но – наша, родная грешница. Человеческая.
У меня вдруг возникло чувство, будто в данный момент от меня зависит нечто колоссальное: стоит спрыгнуть обратно на землю и произрастет одна ветвь событий, а стоит сказать Бобу, чтобы он начинал отпускать канат – абсолютно другая. И ни в одной из этих реальностей нет счастливого конца. Это снова ты чудишь, территория?..
Лара нетерпеливо толкнула в плечо…
– Up, – сказал я Бобу сдавленным голосом. Он кивнул, и несколько ученых начали потихоньку ослаблять петли канатов. Корзина вздрогнула и, чуточку поколебавшись, стала медленно подниматься.
Гнетущее чувство исчезло. Выбор был сделан. Правда, я пока не понимал – какой.
– Скажи, а зачем ты решил осмотреть «Парадокс» сверху? – спросила Лара, когда мы поднялись метров на пять.
– Потому что: «а» – техника здесь не работает, соответственно, на самолетах и иже с ними над территорией не пролететь, и «б» – почему‑то до сих пор никому это не пришло в голову. А у меня появилась одна идейка, вот и решил проверить.
– Как жаль, что иногда умные люди обнаруживают свои феноменальные способности вкупе с угрозой всем остальным им подобным, – задумчиво произнесла она, перегибаясь через бортик и глядя вниз. – Парадокс. Эти американцы пафосно, но точно окрестили место нынешнего проявления.
Я искоса глянул на нее. Открыл рот, чтобы спросить, но она быстро повернулась, прижалась ко мне и протараторила:
– Я высоты боюсь. Всегда начинаю чушь пороть, когда вниз гляжу. Извини…
– Какого хера тогда увязалась за мной? – зло проворчал я, аккуратно отстраняя ее. Не хватало еще здесь истерик. Вот холера! В который уже раз из‑за этой журналистки неугомонной все вверх тормашками летит.
– Мне материал нужен… – залепетала она жалостливо. – Хлеб мой… редактор убьет…
– Ладно, не ной. Боишься высоты – сядь на дно корзины и стишки про себя почитай какие‑нибудь. Лучше всего – детские.
– Нет, – быстро сказала Лара. – Так мне еще страшней. Я рядом постою, подержусь за твою руку. Мешать не буду, честное слово!
Глаза ее странно изменялись: в них проскальзывал ужас вперемешку с азартом. И еще что‑то незнакомое, похожее на затаившуюся боль. Чужую боль…
Я отвел взгляд. Что‑то в ней не так… Не дай бог, все‑таки свихнулась. Только не сейчас! Ну пожалуйста!
– Хорошо, стой рядом, и держись за мой локоть. Не делай резких движений и не болтай без толку, – ровным тоном сказал я.
– Спасибо, – прошептала она, дотрагиваясь до моего плеча. Не с благодарностью даже, а как‑то… удовлетворенно, что ли. Словно я этими словами дал ей разрешение на что‑то чрезвычайно важное…
Так, всё – без нервов. Поднялись уже метров на сорок, скоро будет понятно – верна ли моя догадка, или весь этот полоумный спектакль превратится в фарс.
Красноватый пейзаж разворачивался внизу. Он навевал какие‑то тревожные мысли… Киноварь, киноварь… Как же все‑таки связан красный цвет со всеми этими штуками, на которые указал мне каньон. Что же ты, территория? Или – кто?.. Почему мне становится так страшно? Я чувствую себя загнанным зверем, у которого есть цель: уйти от преследователей, затаиться, а потом неожиданно напасть сзади и перегрызть горло сначала одному охотнику, затем второму. Убить всех… Боже, что за бред опять лезет в голову.
Вдруг я вспомнил формулу. Странную. Непохожую на математическую, с незнакомыми мне знаками, удивительными символами переменных. Я не понимал ее. Она просто всплыла у меня в мозгу, словно я давно знал эту последовательность цифр и букв, но вспомнил лишь теперь.
Я испугался. По‑настоящему. Хотел сказать об этом Ларе, но в этот момент возникла еще одна формула. И еще! Из уголков памяти принялись выскакивать какие‑то сумасшедшие схемы, чертежи, бесконечные ряды нулей и единиц. Они без спроса проплывали перед глазами, тысячами, миллионами являясь из глубин моего мозга.
– Боже мой, боже мой… – прошептал я. – Что со мной происходит?
Вдруг я почувствовал, как кто‑то крепко сжал мое предплечье. Вестибулярный аппарат робко просигналил о каких‑то изменениях… Формулы, формулы… Движение шара по вертикали, кажется, прекратилось – наверное, Боб зафиксировал канат. Теперь нас только слегка сносило ветром в сторону каньона… Кто так руку сдавил? Ах да, это же Лара…
– Смотри, – неестественно спокойным тоном сказала она, хлопнув меня по щеке. – Ты это искал?
Я до боли надавил пальцами на глаза и шарахнул себя по виску кулаком, словно хотел выбить лавинообразный поток неизвестной информации. Формулы брызнули в разные стороны, будто напуганная стайка голубей… Еще раз! Бамп!.. Больно! Вот так… циферки и графики как бы ушли на второй план, и я наконец взглянул вниз.
Сердце сжалось. Не зря пришлось мне столько времени мучаться, собирая по крупицам эту посудину. Моя гипотеза оказалась верна. С высоты метров двухсот нам открылась вся территория. И теперь я отлично видел черты лица, образованные плавными складками рельефа.
Озёра – глаза. Пещера с двойным входом – нос. Поперечные холмы – сжатые губы.
Нужно было только посмотреть с другой стороны. Сверху.
Всего лишь.
И меняющий свой вектор сквозняк в гроте – это ничто иное, как дыхание.
Территория… она… Оно живое…
Предплечье кольнула боль.
– Пусти! – Я выдернул руку и отстранил Лару.
– Миша, ты даже представить себе не можешь, во что вляпался, – громко сказала она, чтобы я услышал сквозь порывы неожиданно усилившегося ветра. Шар уже снесло метров на сто, и теперь глубокий каньон ощерил свою пасть прямо под нами. – По самые уши забрался!
– Я не понимаю! У меня странное ощущение… – крикнул я, прислоняясь поясницей к доскам. – Почему ты так на меня смотришь?
– Ты не должен был совершать это открытие! – Она запрокинула голову и закусила верхнюю губу, словно подбирала слова. – Больше того, в этот раз в одном человеке схлестнулись обе угрозы. Как жаль, что мы вычислили тебя слишком поздно. Я ведь стала догадываться, что ты под психоментальным кодом, только, когда мы… сблизились.
– Какой, к чертовой матери, код?! – проорал я, стараясь не поддаваться панике. Почему Боб не спускает нас?
– Ты же почти догадался… – Лара придерживала ладонью волосы, которые бесновались на ветру. – Формулы. Они уже должны были обнаружиться.
– Откуда ты… – я запнулся. – Дьявол, я действительно не понимаю, что происходит! Что у меня в голове?
– Чертежи гравитационного оружия, способного уничтожить все человечество за сотую долю секунды.
– Чепуха! Ересь! Что ты несешь?! Откуда знаешь?! – Я схватился за бортик, чтобы не потерять равновесие.
– Ты должен был встретить здесь, в Америке, их агента, – Лара продолжала говорить, игнорируя вопросы. – Он проводил бы тебя в лабораторию, единственную в мире, где из внутренних уровней твоей памяти были бы извлечены все данные. Они бы создали гравитационную установку максимум за неделю. А потом – крышка человечеству!
– Кто – они?
– Какая разница? Террористы. Психи, повернутые на апокалипсисе, среди которых появился гений. Настоящий, плохой гений. Он и придумал это оружие. Но мы узнали об этом и стали вычислять, как эти твари думают переправить данные с одного континента на другой, в стены лаборатории, где возможна была техническая реализация установки…
Формулы вновь попытались прорваться на первый план моего сознания. Я застонал, и опять стукнул себя по виску, отгоняя их.
– А ты… Кто ты такая?
– Мы называем себя сомати. Нас на всей Земле не больше десяти человек. Мы резерв. Страховка от несчастного случая.
– Страховка… всего человечества?
– Да.
– А при чем здесь мое открытие? Ты ведь знаешь, что это за лицо там, внизу! Знаешь?!
– Это проявление. Мы чересчур поздно вычислили тебя как транспортировщика информации. Угроза стала слишком явной. Вероятность активации оружия превысила девяносто процентов. В таких случаях возникает проявление. Последние два были в шестом и четырнадцатом веках, во время пандемий бубонной чумы, но в те времена, они, естественно, остались незамеченными, потому что наука была развита чрезвычайно слабо. Ты не знаком с теорией резервного генофонда человечества, поэтому объяснить все детали не получиться, а если вкратце – сама планета страхует людей от гибели, чтобы впоследствии не повторялась громадная эволюционная работа природы по созданию физического человеческого тела.
Понимание приходило медленно, пробиваясь сквозь мириады нуликов и единичек. Говорить стало трудно.
– Почему… я? Как… они могли вбить в мои мозги эти данные? Почему не отправили… на электронных носителях?
– Ты – практически случайный выбор. Они каким‑то образом узнали про нас и решили не рисковать, потому что подозревали, что мы контролируем абсолютно все каналы связи. От вербального до радиоволн. Поэтому они решили отдать предпочтение ученому, который, по их прикидкам, должен был полететь в Штаты. И никуда иначе, как в нужное место – лаборатория находится в пятидесяти милях отсюда. Скорее всего, дождались момента, когда ты был без сознания, и впихнули в твой мозг нужную информацию. Как это было проделано технически тебе тоже не понять, несмотря на то, что ты выдающийся ученый – просто это не твой профиль.
– Где… они?
– Эти фанатики были уничтожены еще неделю назад, все до единого. И после этого осталось всего две копии чертежей.
– Две?
– По второй я тебя и вычислила. Твой ноут. Если б ты был повнимательнее в повседневной жизни, то заметил расхождение занятого пространства и пустого места на винчестере с его суммарным объемом. Там секретные файлы. Они сделали электронную копию на всякий случай и погорели на этом. Если б не она, то через неделю установка сработала, и проявлению пришлось воссоздавать все человечество.
Меня прошиб озноб от жуткой догадки. Боб, сукин ты сын, почему же ты не тянешь канат?
– А теперь… что? – пересохшими губами прошептал я.
Ветер сорвал мои слова в пропасть. Но, по всей видимости, девушка поняла, о чем я спросил.
– Твой ноут уже сожгли в струе высокотемпературной плазмы. Осталась одна копия.
Я впал в ступор. Формулы и схемы снова замелькали перед глазами.
– Ты прекрасный ученый и гениальный аналитик, – крикнула Лара. – Эти олухи и близко не подошли к разгадке проявления. Жаль, что у меня не получилось вычислить тебя раньше – мы бы сумели снять психокод до его активации и безболезненно извлечь информацию. Да, чуть не забыла… Очень досадно, что ты сам не смог расшифровать сигнальные знаки. Проявление всегда предупреждает, но оно странное – ни разу не говорило открытым текстом. Будто проверяет возможности человека. Спички, киноварь… Что было дальше? Думай.
Я успел лишь вдохнуть воздух, чтобы ответить, прежде чем почувствовал короткий, но сильный толчок в грудь…
Почему‑то вслед за этим я увидел дно нашей пассажирской корзины и даже разглядел трещинки в досках, из которых оно было сбито. Странное видение стало быстро удаляться. Порыв ветра буквально закрутил меня, отправляя в длинный штопор…
Мельтешение цифр в сознании прекратилось.
Как она сказала? «Спички, киноварь… Что было дальше?» Жидкий азот, скальпель… закон всемирного тяготения. Что ж, логично и дьявольски просто. Теперь все встало на свои места, и пугающая мозаика наконец сложилась.
Я знал ответ. Я наконец‑то постигнул финальную загадку…
Небо стремительно вращалось, отодвигаясь все дальше и дальше. Снизу – это лишь серая муть… Закрыть глаза. Вспомнить… Облака ведь прекрасны, только если смотришь на них сверху… это так просто. Надо только вспомнить…
Всего лишь.

* * *

Плешивенький диктор забубнил:
«Вчера на юге Соединенных Штатов Америки, в окрестностях Атланты, случилось мощнейшее землетрясение, разрушившее паранормальную территорию, которую называли „Парадокс“. На ней проводили исследования научные работники из двадцати четырех стран мира. Это невероятно, но жертв нет. К сожалению, пропал без вести московский ученый Михаил Макукшин. Полиция штата Джорджия продолжает поиски, в Атланту вылетели представители российского МИД и Академии Наук. Свидетели, к сожалению, не могут дать внятных показаний по факту исчезновения Михаила, так как всех ученых и военных, присутствовавших на территории объекта к моменту начала катастрофы, пришлось поместить в психиатрические клиники вследствие серьезного умственного расстройства после пережитого ими шока. Поиски нашего соотечественника непременно будут продолжаться…»
Режиссер дал другую картинку, и красноватые развалины сменились портретом зрелого мужчины. Миша… Я опустила веки.
– Ларик, ты ужинать идешь? – сварливо крикнула мать с кухни. – Только приехала и сразу в телевизор уткнулась. И мотается где – непонятно! Что за напасть… Ну‑ка шементом за стол!
Никто не знает, что я была там. Это хорошо. Хорошо… Нужно поесть, иначе свалюсь в голодный обморок – последние двое суток на ногах провела. А потом – спать… Спать, вздрагивая от эха в сдвигающемся каньоне. Вздрагивая от опустошенной мерзлоты, которая разлетается на миллиарды льдинок, под стальным молотом его голоса… Теперь каждую, каждую, каждую ночь будет слышаться этот крик. Долгий и страшный.
Я сняла кольцо с дрожащего пальца и бросила его в пепельницу. Холодное, ничье.
Господи, он ведь даже не догадывался, что оно ничье.

Июнь 2004, Москва